Из Константинополя, что пал под натиском турок, я принесла в Москву не только титул и регалии. Принесла память о величии Второго Рима, который теперь должен был возродиться здесь, среди снегов и берез. Мой муж, Иван Васильевич, князь Московский, слушал мои рассказы о церемониях, о символах власти — двуглавом орле, о пурпурных тканях. Он был правителем суровых земель, а я открыла ему идею царства, преемника империй.
Здесь, в новых палатах Кремля, выстроенных итальянскими мастерами, я наблюдала, как крепнет его держава. Как пало татарское иго после долгого стояния на Угре — не громом битвы, а тишиной и стойкостью. Как присоединялись Новгород и Тверь. Я видела, как мой двор, мой этикет, мои обычаи становились зеркалом, в котором Москва начала видеть себя не просто княжеством, а центром православного мира. Третьим Римом.
А потом были наши дети. И особенно внук, Иван, чей нрав я угадывала в нем с младенчества — пламя, смешанное со льдом. Я не дожила до дней его царствования, но семя идеи о самодержавной, богоизбранной власти, которое мы с его дедом посеяли, упало в ту самую почву. Оно взошло. Взошло так, как порой всходят деревья, выросшие из трещин в мраморе древних руин — мощно, неизбежно, меняя сам ландшафт. История этой северной Руси, которую я приняла как свою, была уже не прежней. В ней отныне звучал отголосок византийских гимнов и звон московских колоколов, сплавленных воедино.